там на темном возвышались белые округлые глыбы.
Ни песчинки, ни отдельного кусочка. Хочешь что-нибудь поднять – бери все плато разом.
Чем дальше уходил Стван от края равнины, тем жарче делалось. Пустыня постепенно превращалась в печь. Было понятно, что лишь толстенная кожа-подошва спасает ноги от ожога.
Сильно хотелось пить. Горячий воздух охватывал волнами. Подумалось, что, если упадешь, вскочишь сразу с волдырями.
Он остановился, и тотчас все вокруг заволокло туманом, контуры местности потерялись. Дернул головой – пелена рассеялась и сразу сошлась снова. Пошагал дальше. Туман разошелся, однако тут же надвинулся на глаза, как только Стван стал.
Сам он создает этот туман, что ли?
Прыгнул в сторону. Оглянулся и на том месте, где только что был, успел увидеть собственный зыбкий, с одного бока разорванный контур, который миг просуществовал и растаял.
Сделал несколько прыжков, на полсекунды всякий раз останавливаясь, и сумел наставить целых три себя. Призрачные фигуры, одна за другой растворившиеся.
«Значит, истаиваю я!»
А жара обжигала снизу пальцы ног, икры, даже колени. Стван попытался плюнуть – зашипит ли? Но рот пересох. Сдавливало виски, в ушах начинался колокольный звон.
Бежать?.. Но куда? Лучше к другому краю пустыни.
Пустился бегом, однако воздух яростно ударил в грудь тысячей раскаленных игл… Ладно, пойдем шагом.
Приближался наплывной вал, окаймляющий чашу-стадион. Но Стван не решился свернуть с пути. Местность то закрывалась туманом, то возникала.
Впереди была белая глыба. Стван поднялся на нее и почувствовал, что сразу расслабилось сложившееся в страдальческую гримасу лицо. Здесь, в полутора метрах над горячей плитой, господствовал иной климат.
Спуск на другой стороне каменной равнины был полегче. Когда Стван прыгнул в волны, он подумал, что вода вокруг закипит. Однако первобытный целебный океан знал свое дело – через час про ожоги забылось.
С этой стороны в неширокой заводи галька была истерта в крупный песок. Прибой колебал кромку планктона, которого Стван не видел с тех пор, как простился с отмелями.
Сытый, отлежавшийся на волнах, он к вечеру опять взобрался наверх. Радостно было чувствовать, сколь свободным его сделала способность лазать.
Ветер с моря нес прохладу. Близилось время заката. Перешеек вблизи лежал мостом к другой, более обширной равнине. И там, у самого горизонта, высились четыре одинаковые прямоугольные горы – будто вагоны огромного поезда.
Удастся ли туда дойти? Пылающий материк кембрия – не место для прогулок. Не углубишься в голую гранитную пустыню, не доберешься, оторвавшись от воды, до тех мест, где в будущем раскинутся Париж или Заир.
Белый холм и отсюда напоминал по форме яйцо. Чаша была, пожалуй, жерлом потухшего вулкана – наверное, дополнительным кратером того, что вознесся за облака. Какой рев катился над гладью моря, когда все создавалось тут! Какой огонь дохнул в небо, как страшно, гибельно растекался в светлой высоте кромешный дым!
Пройдут эпохи. Если этим скалам не погрузиться на дно океана, они разрушатся в песок. Жизнь покроет дюны травой, будут вырастать и падать деревья. Потом придут люди, испещрят местность своими сооружениями, все станет дробным, мелким, запутанным.
Но до такого еще сотни миллионов лет. А пока что царствует одному ему принадлежащий кембрий – спокойное достоинство, чистота ничем не смущенных основ.
Стван лег на теплую скалу у самого обрыва.
Опускался к волнам шар солнца. Вот он, первобытный мир. Безмерность неба, земли. Немой голос гранитной тверди, тишина, которая будто что-то говорит. Торжественное величие самого обнаженного существования. Кажется, еще миг – и поймешь, зачем материя, время, Вселенная. Познаешь истины, не выражаемые словами, доступные, быть может, только безъязыкой мудрости инстинкта.
Стван прижался всем телом к шершавому камню, обнял его.
«Я вник. Принадлежу и слился. И если крикну от боли, мой вопль расколет плато пополам».
Но почему «от боли»?
Удивленный, встревоженный, сел. Какая боль, откуда взялась?
Что-то происходило в его внутреннем мире.
Поднявшись на ноги, он в волнении заходил взад-вперед.
«Ерунда! Отлично выдержу здесь… Хотя при чем тут „выдержу“? Я же наслаждаюсь. Что может быть лучше одиночества под голубыми небесами? Есть чем заняться – удивителен мир воды, великолепна твердь».
Едва слышным голосом снизу соглашались волны.
«Пойду и пойду себе. Мне жизни не хватит, чтобы все…»
Но Стван пошел только на третий день. Готовился. Высушенными водорослями оплел пустую раковину-рог. Наполнил водой, сверху замазал подсыхающим планктоном, приладил лямки. Решил еще до жары осмотреть ближний кратер, подойти к четырем горам – может быть, там река. Ведь должен же быть где-то сток тающих снегов. Если река, можно далеко забраться внутрь континента.
Ночью он влез на плато и с первым солнечным лучом подошел к кратеру.
Гигантская лавовая чаша еще тонула в тени. Стены полого сходились книзу, и там, в центре, зияло черное пятно колодца.
«Может быть, подземные залы, лабиринт. Вход в тайное тайных, самое чрево планеты».
Стван перепрыгнул через невысокий вал, сел на склон. И вдруг немного съехал вниз.
«Черт возьми!»
Камень здесь был как бы отшлифован, полит лаком. Темно-коричневая, слегка взрябленная поверхность, которую именно рябь делала неудержимо скользкой.
Всего лишь чуть-чуть его утянуло. Еще не понимая, повернулся, чтобы схватиться за вал. Но это движение еще увело его вниз. Плавно, как по воздуху.
Теперь нескольких сантиметров не хватало, чтобы вытянутой рукой достать край склона. Стван лежал на боку в беспомощной позе. Раковина с водой мешала. Он осмотрелся, выискивая поблизости шершавое место. Не было. Укрытый от ветра склон застыл, как стекло.
Стван начал осторожно освобождаться от лямок своей фляги, снял ее, скатился еще на метр. Затаил дыхание, простертый на спине. Быстро-быстро становилось жарко. Почувствовал, что вспотел, и, как только подумал об этом, ощутил, что едет. Спустился еще на какое-то расстояние, остановился. Попробовал сесть, и это усилие сбросило его еще дальше вниз.
Вот и все. Так просто и без трагедий.
А казалось, будущего еще так много.
Внизу ждала черная яма колодца. Какова его глубина?.. Пять метров, пятьдесят, пятьсот?..
Он понял, что теперь нужно обозлиться на что-нибудь. Скорее. Вытеснить ужас гневом.
– Ловко вы меня прикончили, – сказал он, глядя в небо. – Никакое не правосудие – взяли да убили по-бандитски. Ну пусть, не жалею. Тут я хоть сильным стал, смелым. Все равно предпочитаю так, а не толпиться у вас в городе.
Стван опять поехал и остановился. Туманом заволокло глаза. В ушах накатывал и отступал колокольный звон.
– Что, собственно, она дала людям, ваша хваленая цивилизация? Достаток и безопасность? Тогда отчего же они недовольны, а? Почему завидуют отчаянию Ван Гога, нищете Бальзака? Зачем им снятся трудности и лишения?
Рот пересох. Колокол в мозгу как вколачивал что-то.
Стван заторопился.
